CHAPTER 5 |
ГЛАВА V |
| The position occupied by Jacob Welse was certainly an anomalous one. He was a giant trader in a country without commerce, a ripened product of the nineteenth century flourishing in a society as primitive as that of the Mediterranean vandals. A captain of industry and a splendid monopolist, he dominated the most independent aggregate of men ever drawn together from the ends of the earth. An economic missionary, a commercial St. Paul, he preached the doctrines of expediency and force. Believing in the natural rights of man, a child himself of democracy, he bent all men to his absolutism. Government of Jacob Welse, for Jacob Welse and the people, by Jacob Welse, was his unwritten gospel. Single-handed he had carved out his dominion till he gripped the domain of a dozen Roman provinces. At his ukase the population ebbed and flowed over a hundred thousand miles of territory, and cities sprang up or disappeared at his bidding. | Положение, которое занимал Джекоб Уэлз, без сомнения, было необычным. Этот богатейший торговец в стране, не имеющей никакой торговли, был зрелым продуктом девятнадцатого века и процветал в первобытном обществе, подобном обществу средиземноморских вандалов. Промышленный магнат и блестящий монополист, он господствовал над сборищем самых независимых людей, какие когда-либо сходились вместе со всех концов земли. Бережливый миссионер, апостол Павел от торговли, он проповедовал законы выгоды и силы. Веруя в естественные права человека, сам дитя демократии, он подчинял всех окружающих своей неограниченной власти. Правление Джекоба Уэлза для блага Джекоба Уэлза и народа - вот в чем заключалось его неписаное евангелие. Он создал свою власть единолично и простер ее над пространством, равным дюжине римских провинций. Он мог диктовать свою волю людям, жившим на территории в сто тысяч миль, по его указу вырастали и исчезали города. |
| Yet he was a common man. The air of the world first smote his lungs on the open prairie by the River Platte, the blue sky over head, and beneath, the green grass of the earth pressing against his tender nakedness. On the horses his eyes first opened, still saddled and gazing in mild wonder on the miracle; for his trapper father had but turned aside from the trail that the wife might have quiet and the birth be accomplished. An hour or so and the two, which were now three, were in the saddle and overhauling their trapper comrades. The party had not been delayed; no time lost. In the morning his mother cooked the breakfast over the camp-fire, and capped it with a fifty-mile ride into the next sun-down. | И все же он был обыкновенным человеком. Воздух земли впервые наполнил его легкие у берегов реки Платт, в бесконечных прериях. Над его головой простиралось небо, и его нагое нежное тельце было распростерто на зеленой траве. Первое, что увидели его глаза, были лошади, еще оседланные и с кротким удивлением взирающие на совершившееся чудо; его отец был траппером и только свернул с большой дороги, чтобы дать своей жене возможность разрешиться от бремени. Часом позже они - теперь их было уже трое – вновь уселись на коней и догоняли своих товарищей-охотников. Они никого не задержали, не было потеряно ни минуты времени. Наутро его мать приготовила на костре завтрак, и до захода солнца они проделали еще пятьдесят миль верхом. |
| The trapper father had come of the sturdy Welsh stock which trickled into early Ohio out of the jostling East, and the mother was a nomadic daughter of the Irish emigrant settlers of Ontario. From both sides came the Wanderlust of the blood, the fever to be moving, to be pushing on to the edge of things. In the first year of his life, ere he had learned the way of his legs, Jacob Welse had wandered a-horse through a thousand miles of wilderness, and wintered in a hunting-lodge on the head-waters of the Red River of the North. His first foot-gear was moccasins, his first taffy the tallow from a moose. His first generalizations were that the world was composed of great wastes and white vastnesses, and populated with Indians and white hunters like his father. A town was a cluster of deer-skin lodges; a trading-post a seat of civilization; and a factor God Almighty Himself. Rivers and lakes existed chiefly for man's use in travelling. Viewed in this light, the mountains puzzled him; but he placed them away in his classification of the Inexplicable and did not worry. Men died, sometimes. But their meat was not good to eat, and their hides worthless,--perhaps because they did not grow fur. Pelts were valuable, and with a few bales a man might purchase the earth. Animals were made for men to catch and skin. He did not know what men were made for, unless, perhaps, for the factor. | Отец Джекоба происходил из семьи крепких валийцев, перекочевавшей с многолюдного Востока в только что созданный штат Огайо, а мать его была дочерью ирландских эмигрантов, осевших в Онтарио. От родителей он унаследовал жажду скитаний, лихорадочную потребность к движению и стремление во всем испить чашу до дна. В первый же год своей жизни, едва научившись ходить, Джекоб Уэлз проехал верхом на лошади тысячу миль по дикой местности и провел зиму в охотничьей хижине у истоков Северной Ред-Ривер. Его первой обувью были мокасины, его первым лакомством - жир американского лося. Сначала он думал, что мир - это огромные пустыни и обширные снежные пространства, населенные индейцами и белыми охотниками, похожими на его отца. Несколько шалашей, покрытых оленьими шкурами, были для него городом. Почтовая контора казалась ему храмом цивилизации, а торговый агент самим Господом Богом. Реки и озера существовали только для того, чтобы передвигаться. С этой точки зрения горы приводили его в недоумение; они составляли для него часть необъяснимого, и он перестал размышлять о них. Иногда люди умирали. Но мясо их было несъедобным, и кожа не представляла никакой ценности, может быть, потому, что она не была покрыта мехом. Меховые шкуры очень ценились, и тот, кто имел их много, мог купить все на свете. Животные были созданы для того, чтобы человек мог их поймать и содрать с них шкуру. Для чего были созданы люди, он не знал, возможно, для нужд торгового агента. |
| As he grew older he modified these concepts, but the process was a continual source of naive apprehension and wonderment. It was not until he became a man and had wandered through half the cities of the States that this expression of childish wonder passed out of his eyes and left them wholly keen and alert. At his boy's first contact with the cities, while he revised his synthesis of things, he also generalized afresh. People who lived in cities were effeminate. They did not carry the points of the compass in their heads, and they got lost easily. That was why they elected to stay in the cities. Because they might catch cold and because they were afraid of the dark, they slept under shelter and locked their doors at night. The women were soft and pretty, but they could not lift a snowshoe far in a day's journey. Everybody talked too much. That was why they lied and were unable to work greatly with their hands. Finally, there was a new human force called "bluff." A man who made a bluff must be dead sure of it, or else be prepared to back it up. Bluff was a very good thing--when exercised with discretion. | С возрастом представления его об окружающих предметах менялись, но процесс этот сопровождался наивными опасениями и изумлением. Только тогда, когда он стал совсем взрослым и побывал уже в доброй половине городов Америки, из его глаз исчезло выражение детского недоумения, и они сталио стрыми и пытливыми. Еще мальчиком, впервые попав в город, он внес некоторые поправки в свой взгляд на вещи, но все еще был склонен к обобщению. Жители городов были изнеженными. В их головах не было стрелок компаса, и они легко сбивались с дороги. Вот почему они предпочитали жить в городах. Боясь простуды и темноты, они спали под крышей и запирали на ночь двери своих домов. Городские женщины были симпатичны и красивы, но они недалеко ушли бы за день по глубокому снегу. Все говорили слишком много. Вот почему они часто лгали и не могли много работать. В довершение всего в городах существовала новая могучая сила, которая называлась обманом. Тот, кто обманывает, должен быть абсолютно уверен в успехе либо должен уметь отвечать за последствия. Обман - это отличная штука, если ею умело пользоваться. |
| Later, though living his life mainly in the woods and mountains, he came to know that the cities were not all bad; that a man might live in a city and still be a man. Accustomed to do battle with natural forces, he was attracted by the commercial battle with social forces. The masters of marts and exchanges dazzled but did not blind him, and he studied them, and strove to grasp the secrets of their strength. And further, in token that some good did come out of Nazareth, in the full tide of manhood he took to himself a city-bred woman. But he still yearned for the edge of things, and the leaven in his blood worked till they went away, and above the Dyea Beach, on the rim of the forest, built the big log trading-post. And here, in the mellow of time, he got a proper focus on things and unified the phenomena of society precisely as he had already unified the phenomena of nature. There was naught in one which could not be expressed in terms of the other. The same principles underlaid both; the same truths were manifest of both. Competition was the secret of creation. Battle was the law and the way of progress. The world was made for the strong, and only the strong inherited it, and through it all there ran an eternal equity. To be honest was to be strong. To sin was to weaken. To bluff an honest man was to be dishonest. To bluff a bluffer was to smite with the steel of justice. The primitive strength was in the arm; the modern strength in the brain. Though it had shifted ground, the struggle was the same old struggle. As of old time, men still fought for the mastery of the earth and the delights thereof. But the sword had given way to the ledger; the mail-clad baron to the soft-garbed industrial lord, and the centre of imperial political power to the seat of commercial exchanges. The modern will had destroyed the ancient brute. The stubborn earth yielded only to force. Brain was greater than body. The man with the brain could best conquer things primitive. | Впоследствии, проводя большую часть жизни среди гор и лесов, он пришел к заключению, что в городе не все плохо, что там тоже можно жить и продолжать оставаться человеком. Привыкнув бороться с силами природы, он заинтересовался борьбой социальных сил на поприще коммерции. Владыки рынка и биржи прельщали его своим блеском, но не ослепляли, и он изучал их, стремясь узнать тайну их могущества. А позднее, в знак того, что и из Назарета может кое-что выйти хорошее, он, в расцвете сил, женился на девушке, выросшей в городе. Но стремление к далеким странам все еще не покидало его, и голос крови побудил его уйти из города и поселиться на берегу реки Дайе, где на опушке леса в большом бревенчатом доме он основал факторию. И здесь, в зрелые годы, он научился правильно смотреть на вещи и обобщать социальные явления так же, как раньше он обобщал явления природы. И в тех и в других было много общего. И те и другие подчинялись одинаковым законам; в них содержались одни и те же истины. Борьба - вот в чем заключалась тайна мироздания. Борьба - это закон и путь к прогрессу. Мир был создан для сильных, и только сильные владели миром. Все было проникнуто вечной справедливостью. Быть честным - значило быть сильным. Грех вел к слабостям. Обмануть честного человека считалось мошенничеством. Обмануть обманщика значило восстановить справедливость. Первобытная сила была в руках; современная сила - в голове.И хотя поле деятельности переместилось, борьба была все той же, что и прежде, когда люди боролись за власть над миром и за те наслаждения, которые эта власть приносила. Меч уступил место гроссбуху; закованный в броню рыцарь- одетому в изящный костюм промышленному магнату, а центр имперской политической власти был перенесен на биржу. Современная сила воли уничтожила грубые животные инстинкты. Упрямая земля поддавалась только силе. Мозг значил больше, чем тело. Человек, обладающий умом, мог скорее поработить первобытные силы. |
| He did not have much education as education goes. To the three R's his mother taught him by camp-fire and candle-light, he had added a somewhat miscellaneous book-knowledge; but he was not burdened with what he had gathered. Yet he read the facts of life understandingly, and the sobriety which comes of the soil was his, and the clear earth-vision. | У него не было образования, вернее, того, что считается образованием. К тем двум или трем основным жизненным принципам, которые внушила ему мать присвете костра или свечи, он прибавил немного разношерстных знаний, почерпнутых из книг; но эта ноша не обременила его. Жизненные явления были ему ясны и понятны, потому что природа наградила его здравым смыслом и проницательностью. |
| And so it came about that Jacob Welse crossed over the Chilcoot in an early day, and disappeared into the vast unknown. A year later he emerged at the Russian missions clustered about the mouth of the Yukon on Bering Sea. He had journeyed down a river three thousand miles long, he had seen things, and dreamed a great dream. But he held his tongue and went to work, and one day the defiant whistle of a crazy stern-wheel tub saluted the midnight sun on the dank river-stretch by Fort o' Yukon. It was a magnificent adventure. How he achieved it only Jacob Welse can tell; but with the impossible to begin with, plus the impossible, he added steamer to steamer and heaped enterprise upon enterprise. Along many a thousand miles of river and tributary he built trading-posts and warehouses. He forced the white man's axe into the hands of the aborigines, and in every village and between the villages rose the cords of four-foot firewood for his boilers. On an island in Bering Sea, where the river and the ocean meet, he established a great distributing station, and on the North Pacific he put big ocean steamships; while in his offices in Seattle and San Francisco it took clerks by the score to keep the order and system of his business. | В один прекрасный день Джекоб Уэлз оставил позади себя Чилкут и исчез в бесконечной пустыне. Год спустя он появился в русских миссиях у самого впадения Юкона в Берингово море. Он проехал три тысячи миль вниз по реке, много видел и грезил о великом. Но он держал язык за зубами и молча принялсяза работу. И вот однажды пронзительный пароходный гудок приветствовал полуночное солнце у топких берегов Форт-Юкона. Это было изумительное достижение. А как он добился этого, мог рассказать только он сам. И хотя вся эта затея казалась невозможной, он приводил откуда-то все новые и новые пароходы и создавал одно предприятие за другим. Построенные им фактории и склады товаров встречались по реке и ее притокам на тысячи миль вокруг. Он силой вложил топор белого человека в руку туземца; и в каждом поселке и даже между ними четырехфутовые штабеля дров ждали его пароходов. На одном из островов Берингова моря, там, где река впадает в океан, он устроил большой распределительный пункт. В северной части Тихого океана плавали его огромные океанские пароходы. А в его конторах в Сиэтле и Сан-Франциско десятки клерков поддерживали порядок и систему в торговых делах. |
| Men drifted into the land. Hitherto famine had driven them out, but Jacob Welse was there now, and his grub-stores; so they wintered in the frost and groped in the frozen muck for gold. He encouraged them, grub-staked them, carried them on the books of the company. His steamers dragged them up the Koyokuk in the old days of Arctic City. Wherever pay was struck he built a warehouse and a store. The town followed. He explored; he speculated; he developed. Tireless, indomitable, with the steel-glitter in his dark eyes, he was everywhere at once, doing all things. In the opening up of a new river he was in the van; and at the tail-end also, hurrying forward the grub. On the Outside he fought trade-combinations; made alliances with the corporations of the earth, and forced discriminating tariffs from the great carriers. On the Inside he sold flour, and blankets, and tobacco; built saw-mills, staked townsites, and sought properties in copper, iron, and coal; and that the miners should be well-equipped, ransacked the lands of the Arctic even as far as Siberia for native-made snow-shoes, muclucs, and parkas. | В страну хлынул людской поток. До этого времени голод выгонял оттуда людей, но теперь там был Джекоб Уэлз и его продовольственные склады. И люди зимовали там и копали мерзлую землю, ища золото. Он ободрял их, снабжал припасами, получая за это долю в их участках, и вносил в списки компании. Его пароходы перевозили людей вверх по Кьюкуку за Северный полярный круг. Как только где-нибудь появлялась возможность заработать деньги, он немедленно устраивал там товарные склады. И следом вырастал город. Джекоб Уэлз вел изыскания, спекулировал, расширял свое дело. Не знающий усталости, упрямый, со стальным блеском в темных глазах, он был вездесущ. У истоков только что открытой реки он был первым, и в устье ее он тоже был первым, торопясь доставить туда продовольствие. За пределами этой страны во внешнеммире он устраивал всевозможные торговые комбинации, объединялся с корпорациями всего света и принуждал большие транспортные компании брать с него особый, льготный тариф. Здесь же он торговал мукой, шерстяными одеялами и табаком, строил лесопильные заводы, намечал местоположение городов, искал медь, железо и уголь. Для того, чтобы снабдить своих старателей всем необходимым, он рыскал по Арктике вплоть до Сибири, в поисках зимней одежды, сделанной туземцами. |
| He bore the country on his shoulders; saw to its needs; did its work. Every ounce of its dust passed through his hands; every post-card and letter of credit. He did its banking and exchange; carried and distributed its mails. He frowned upon competition; frightened out predatory capital; bluffed militant syndicates, and when they would not, backed his bluff and broke them. And for all, yet found time and place to remember his motherless girl, and to love her, and to fit her for the position he had made. | Уэлз вез на себе всю страну, следил за ее нуждами, делал ее работу. Каждая унция золотого песка, каждое открытое письмо, каждый аккредитив проходили через его руки. Он был ее банкиром и биржевым маклером. Он привозил и распределял почту. Его раздражали конкуренты, а хищников он безжалостно преследовал. Он угрожал пытающимся вступить с ним в борьбу синдикатам и, если они не сдавались, разорял их. И при всем том он находил время и возможность заботиться о своей дочери, которая росла без матери, находил время выказывать ей свою любовь и готовить к тому положению, которое он ей создал. |
Тексты с параллельным переводом
Рейтинг: 1 / 5
