ГЛАВА 8
Langdon couldn't tear his eyes from the glowing purple text scrawled across the parquet floor. Jacques Sauniere's final communication seemed as unlikely a departing message as any Langdon could imagine.
The message read:
13-3-2-21-1-1-8-5
O, Draconian devil!
Oh, lame saint!
Лэнгдон не мог отвести взгляда от мерцающих красных цифр и букв на паркете. Последнее послание Жака Соньера совсем не походило на прощальные слова умирающего, во всяком случае, по понятиям Лэнгдона. Вот что написал куратор:
13-3-2-21-1-1-8-5
На вид идола родич!
О мина зла!
13-3-2-21-1-1-8-5
На вид идола родич!
О мина зла!
Although Langdon had not the slightest idea what it meant, he did understand Fache's instinct that the pentacle had something to do with devil worship.
Лэнгдон не имел ни малейшего представления, что все это означает, однако теперь ему стало ясно, почему Фаш так настойчиво придерживался версии о том, что пятиконечная звезда связана с поклонением дьяволу или языческими культами.
O, Draconian devil!
Sauniere had left a literal reference to the devil. Equally as bizarre was the series of numbers. "Part of it looks like a numeric cipher."
На вид идола родич! Соньер прямо указывал на некоего идола. И еще этот непонятный набор чисел.
— А часть послания выглядит как цифровой шифр.
— А часть послания выглядит как цифровой шифр.
"Yes," Fache said. "Our cryptographers are already working on it. We believe these numbers may be the key to who killed him. Maybe a telephone exchange or some kind of social identification. Do the numbers have any symbolic meaning to you?"
— Да, — кивнул Фаш. — Наши криптографы над ним уже работают. Мы думаем, эти цифры являются ключом, указывающим на убийцу. Возможно, здесь номер телефона или же карточки социального страхования. Скажите, эти цифры имеют, на ваш взгляд, какое-либо символическое значение?
Langdon looked again at the digits, sensing it would take him hours to extract any symbolic meaning. If Sauniere had even intended any. To Langdon, the numbers looked totally random. He was accustomed to symbolic progressions that made some semblance of sense, but everything here—the pentacle, the text, the numbers—seemed disparate at the most fundamental level.
Лэнгдон еще раз взглянул на цифры, чувствуя, что на расшифровку их символического значения могут уйти часы. Если вообще Соньер что-то под этим имел в виду. На взгляд Лэнгдона, цифры казались выбранными наугад. Он привык к символическим прогрессиям, в них угадывался хоть какой-то смысл, но здесь все: пятиконечная звезда, текст и цифры — казалось, ничем и никак не было связано между собой.
"You alleged earlier," Fache said, "that Sauniere's actions here were all in an effort to send some sort of message... goddess worship or something in that vein? How does this message fit in?"
— Ранее вы говорили, — заметил Фаш, — что все действия Соньера были направлены на то, чтобы оставить какое-то послание... Подчеркнуть поклонение богине или что-то в этом роде. Тогда как вписывается в эту схему данное послание?
Langdon knew the question was rhetorical. This bizarre communique obviously did not fit Langdon's scenario of goddess worship at all.
Лэнгдон понимал, что вопрос этот чисто риторический. Смесь цифр и непонятных восклицаний никак не вписывалась в версию самого Лэнгдона, связанную с культом богини.
O, Draconian devil? Oh, lame saint?
Fache said, "This text appears to be an accusation of some sort. Wouldn't you agree?"
На вид идола родич? О мина зла?..
— Текст походит на какое-то обвинение, — сказал Фаш. — Вам не кажется?
— Текст походит на какое-то обвинение, — сказал Фаш. — Вам не кажется?
Langdon tried to imagine the curator's final minutes trapped alone in the Grand Gallery, knowing he was about to die. It seemed logical. "An accusation against his murderer makes sense, I suppose."
Лэнгдон пытался представить последние минуты куратора, запертого здесь, в замкнутом пространстве Большой галереи, знающего, что ему предстоит умереть. Определенная логика в словах Фаша просматривалась.
— Да, обвинение в адрес убийцы. Думаю, в этом есть какой-то смысл.
— Да, обвинение в адрес убийцы. Думаю, в этом есть какой-то смысл.
"My job, of course, is to put a name to that person. Let me ask you this, Mr. Langdon. To your eye, beyond the numbers, what about this message is most strange?"
— И моя работа заключается в том, чтоб назвать его имя. Позвольте спросить вас еще об одном, мистер Лэнгдон. Помимо цифр, что, на ваш взгляд, самое странное в этом послании?
Most strange? A dying man had barricaded himself in the gallery, drawn a pentacle on himself, and scrawled a mysterious accusation on the floor. What about the scenario wasn’t strange?
Самое странное? Умирающий человек закрылся в галерее, изобразил пятиконечную звезду, нацарапал на полу загадочные слова обвинения. Вопрос надо ставить иначе. Что здесь не странное?
"The word 'Draconian'?" he ventured, offering the first thing that came to mind. Langdon was fairly certain that a reference to Draco—the ruthless seventh-century B.C. politician—was an unlikely dying thought. " 'Draconian devil' seems an odd choice of vocabulary."
— Слово "идол"? — предположил Лэнгдон. Просто это было первое, что пришло на ум. — "Идола родич". Странность в самом подборе слов. Кого он мог иметь в виду? Совершенно непонятно.
"Draconian?" Fache's tone came with a tinge of impatience now. "Sauniere's choice of vocabulary hardly seems the primary issue here."
— "Идола родич"? — В тоне Фаша слышалось нетерпение, даже раздражение. — Выбор слов Соньером, как мне кажется, здесь ни при чем.
Langdon wasn't sure what issue Fache had in mind, but he was starting to suspect that Draco and Fache would have gotten along well.
Лэнгдон не понял, что имел в виду Фаш, однако начал подозревать: Фаш прекрасно бы поладил с неким идолом, и уж тем более с миной зла.
"Sauniere was a Frenchman," Fache said flatly. "He lived in Paris. And yet he chose to write this message..."
"In English," Langdon said, now realizing the captain's meaning.
Fache nodded. "Precisement. Any idea why?"
— Соньер был французом, — сказал Фаш. — Жил в Париже. И тем не менее решил написать последнее свое послание...
— По-английски, — закончил за него Лэнгдон, понявший, что имел в виду капитан.
Фаш кивнул:
— PrecisementПрим.. Но почему? Есть какие-либо соображения на сей счет?
— По-английски, — закончил за него Лэнгдон, понявший, что имел в виду капитан.
Фаш кивнул:
— PrecisementПрим.. Но почему? Есть какие-либо соображения на сей счет?
Langdon knew Sauniere spoke impeccable English, and yet the reason he had chosen English as the language in which to write his final words escaped Langdon. He shrugged.
Лэнгдон знал, что английский Соньера был безупречен, и, однако, никак не мог понять причины, заставившей этого человека написать предсмертное послание на английском. Он молча пожал плечами.
Fache motioned back to the pentacle on Sauniere's abdomen. "Nothing to do with devil worship? Are you still certain?"
Фаш указал на пятиконечную звезду на животе покойного:
— Так, значит, это никак не связано с поклонением дьяволу? Вы по-прежнему в этом уверены?
— Так, значит, это никак не связано с поклонением дьяволу? Вы по-прежнему в этом уверены?
Langdon was certain of nothing anymore. "The symbology and text don't seem to coincide. I'm sorry I can't be of more help."
Лэнгдон больше ни в чем не был уверен.
— Символика и текст не совпадают. Простите, но я вряд ли чем-то смогу тут помочь.
— Символика и текст не совпадают. Простите, но я вряд ли чем-то смогу тут помочь.
"Perhaps this will clarify." Fache backed away from the body and raised the black light again, letting the beam spread out in a wider angle. "And now?"
— Может, это прояснит ситуацию... — Фаш отошел от тела и приподнял лампу, отчего луч высветил более широкое пространство. — А теперь?
To Langdon's amazement, a rudimentary circle glowed around the curator's body. Sauniere had apparently lay down and swung the pen around himself in several long arcs, essentially inscribing himself inside a circle.
In a flash, the meaning became clear.
И тут Лэнгдон, к своему изумлению, заметил, что вокруг тела куратора была очерчена линия. Очевидно, Соньер лег на пол и с помощью все того же маркера пытался вписать себя в круг.
И тут все сразу же стало ясно.
И тут все сразу же стало ясно.
"The Vitruvian Man," Langdon gasped. Sauniere had created a life-sized replica of Leonardo da Vinci's most famous sketch.
— "Витрувианский человек"! — ахнул Лэнгдон. Соньер умудрился создать копию знаменитейшего рисунка Леонардо да Винчи в натуральную величину.
Considered the most anatomically correct drawing of its day, Da Vinci's The Vitruvian Man had become a modern-day icon of culture, appearing on posters, mouse pads, and T-shirts around the world. The celebrated sketch consisted of a perfect circle in which was inscribed a nude male... his arms and legs outstretched in a naked spread eagle.
С анатомической точки зрения для тех времен этот рисунок был самым точным изображением человеческого тела. И стал впоследствии некой иконой культуры. Его изображали на плакатах, на ковриках для компьютерной мыши, на майках и сумках. Прославленный набросок состоял из абсолютно правильного круга, в который да Винчи вписал обнаженного мужчину... и руки и ноги у него были расставлены в точности как у трупа.
Da Vinci. Langdon felt a shiver of amazement. The clarity of Sauniere's intentions could not be denied. In his final moments of life, the curator had stripped off his clothing and arranged his body in a clear image of Leonardo da Vinci's Vitruvian Man.
Да Винчи. Лэнгдон был потрясен, даже мурашки пробежали по коже. Ясность намерений Соньера нельзя отрицать. В последние минуты жизни куратор сорвал с себя одежду и расположился в круге, сознательно копируя знаменитый рисунок Леонардо да Винчи "Витрувианский человек".
The circle had been the missing critical element. A feminine symbol of protection, the circle around the naked man's body completed Da Vinci's intended message—male and female harmony. The question now, though, was why Sauniere would imitate a famous drawing.
Именно этот круг и стал недостающим и решающим элементом головоломки. Женский символ защиты — круг, описывающий тело обнаженного мужчины, обозначал гармонию мужского и женского начал. Теперь вопрос только в одном: зачем понадобилось Соньеру имитировать знаменитое изображение?
"Mr. Langdon," Fache said, "certainly a man like yourself is aware that Leonardo da Vinci had a tendency toward the darker arts."
— Мистер Лэнгдон, — сказал Фаш, — такому человеку, как вы, следовало бы знать, что Леонардо да Винчи питал пристрастие к темным силам. И это отражалось в его искусстве.
Langdon was surprised by Fache's knowledge of Da Vinci, and it certainly went a long way toward explaining the captain's suspicions about devil worship. Da Vinci had always been an awkward subject for historians, especially in the Christian tradition. Despite the visionary's genius, he was a flamboyant homosexual and worshipper of Nature's divine order, both of which placed him in a perpetual state of sin against God. Moreover, the artist's eerie eccentricities projected an admittedly demonic aura: Da Vinci exhumed corpses to study human anatomy; he kept mysterious journals in illegible reverse handwriting; he believed he possessed the alchemic power to turn lead into gold and even cheat God by creating an elixir to postpone death; and his inventions included horrific, never-before-imagined weapons of war and torture.
Лэнгдон был поражен, что Фашу известны такие подробности о Леонардо да Винчи, очевидно, именно поэтому капитан усматривал здесь поклонение дьяволу. Да Винчи всегда был весьма скользким объектом для изучения, особенно для историков христианской традиции. Несмотря на свою неоспоримую гениальность, Леонардо был ярым гомосексуалистом, а также поклонялся божественному порядку в Природе, что неизбежно превращало его в грешника. Мало того, эксцентричные поступки художника создали ему демоническую ауру: да Винчи эксгумировал трупы с целью изучения анатомии человека; вел какие-то загадочные журналы, куда записывал свои мысли совершенно неразборчивым почерком да еще справа налево; считал себя алхимиком, верил, что может превратить свинец в золото. И даже бросил вызов самому Господу Богу, создав некий эликсир бессмертия, уж не говоря о том, что изобрел совершенно ужасные, прежде не виданные орудия пыток и оружие.
Misunderstanding breeds distrust, Langdon thought.
Even Da Vinci's enormous output of breathtaking Christian art only furthered the artist's reputation for spiritual hypocrisy. Accepting hundreds of lucrative Vatican commissions, Da Vinci painted Christian themes not as an expression of his own beliefs but rather as a commercial venture—a means of funding a lavish lifestyle. Unfortunately, Da Vinci was a prankster who often amused himself by quietly gnawing at the hand that fed him. He incorporated in many of his Christian paintings hidden symbolism that was anything but Christian—tributes to his own beliefs and a subtle thumbing of his nose at the Church. Langdon had even given a lecture once at the National Gallery in London entitled: "The Secret Life of Leonardo: Pagan Symbolism in Christian Art."
Непонимание порождает недоверие, подумал Лэнгдон.
Даже грандиозный вклад да Винчи в изобразительное искусство, вполне христианское по сути своей, воспринимался с подозрением и, как считали церковники, лишь подтверждал его репутацию духовного лицемера. Только от Ватикана Леонардо получил сотни заказов, но рисовал на христианскую тематику не по велению души и сердца и не из собственных религиозных побуждений. Нет, он воспринимал все это как некое коммерческое предприятие, способ изыскать средства для ведения разгульной жизни. К несчастью, да Винчи был шутником и проказником и часто развлекался, подрубая тот сук, на котором сидел. Во многие свои полотна на христианские темы он включил далеко не христианские тайные знаки и символы, отдавая тем самым дань своим истинным верованиям и посмеиваясь над Церковью. Как-то раз Лэнгдон даже читал лекцию в Национальной галерее в Лондоне. И называлась она "Тайная жизнь Леонардо. Языческие символы в христианском искусстве".
Даже грандиозный вклад да Винчи в изобразительное искусство, вполне христианское по сути своей, воспринимался с подозрением и, как считали церковники, лишь подтверждал его репутацию духовного лицемера. Только от Ватикана Леонардо получил сотни заказов, но рисовал на христианскую тематику не по велению души и сердца и не из собственных религиозных побуждений. Нет, он воспринимал все это как некое коммерческое предприятие, способ изыскать средства для ведения разгульной жизни. К несчастью, да Винчи был шутником и проказником и часто развлекался, подрубая тот сук, на котором сидел. Во многие свои полотна на христианские темы он включил далеко не христианские тайные знаки и символы, отдавая тем самым дань своим истинным верованиям и посмеиваясь над Церковью. Как-то раз Лэнгдон даже читал лекцию в Национальной галерее в Лондоне. И называлась она "Тайная жизнь Леонардо. Языческие символы в христианском искусстве".
"I understand your concerns," Langdon now said, "but Da Vinci never really practiced any dark arts. He was an exceptionally spiritual man, albeit one in constant conflict with the Church." As Langdon said this, an odd thought popped into his mind. He glanced down at the message on the floor again. O, Draconian devil! Oh, lame saint!
"Yes?" Fache said.
— Понимаю, что вас беспокоит, — сказал Лэнгдон, — но поверьте, да Винчи никогда не занимался черной магией. Он был невероятно одаренным и духовным человеком, пусть и находился в постоянном конфликте с Церковью. — Едва он успел окончить фразу, как в голову пришла довольно неожиданная мысль. Он снова покосился на паркетный пол, где красные буквы складывались в слова. На вид идола родич! О мина зла!
— Да? — сказал Фаш.
— Да? — сказал Фаш.
Langdon weighed his words carefully. "I was just thinking that Sauniere shared a lot of spiritual ideologies with Da Vinci, including a concern over the Church's elimination of the sacred feminine from modern religion. Maybe, by imitating a famous Da Vinci drawing, Sauniere was simply echoing some of their shared frustrations with the modern Church's demonization of the goddess."
Лэнгдон снова тщательно подбирал слова:
— Знаете, я только что подумал, что Соньер разделял духовные взгляды да Винчи. И не одобрял церковников, исключивших понятие священной женственности из современной религии. Возможно, имитируя знаменитый рисунок да Винчи, Соньер хотел тем самым подчеркнуть: он, как и Леонардо, страдал от того, что Церковь демонизировала богиню.
Фаш смотрел мрачно.
— Знаете, я только что подумал, что Соньер разделял духовные взгляды да Винчи. И не одобрял церковников, исключивших понятие священной женственности из современной религии. Возможно, имитируя знаменитый рисунок да Винчи, Соньер хотел тем самым подчеркнуть: он, как и Леонардо, страдал от того, что Церковь демонизировала богиню.
Фаш смотрел мрачно.
Fache's eyes hardened. "You think Sauniere is calling the Church a lame saint and a Draconian devil?"
Langdon had to admit it seemed far-fetched, and yet the pentacle seemed to endorse the idea on some level. "All I am saying is that Mr. Sauniere dedicated his life to studying the history of the goddess, and nothing has done more to erase that history than the Catholic Church. It seems reasonable that Sauniere might have chosen to express his disappointment in his final good-bye."
— Так вы считаете, Соньер называл Церковь "родичем идола" и приписывал ей некую "мину зла"?
Лэнгдону пришлось признать, что так далеко он в своих заключениях не заходил. Однако пятиконечная звезда неумолимо возвращала все к той же идее.
— Я просто хотел сказать, что мистер Соньер посвятил свою жизнь изучению истории богини, а никому на свете не удалось опорочить ее больше, чем Католической церкви. Ну и этим предсмертным актом Соньер хотел выразить свое... э-э... разочарование.
Лэнгдону пришлось признать, что так далеко он в своих заключениях не заходил. Однако пятиконечная звезда неумолимо возвращала все к той же идее.
— Я просто хотел сказать, что мистер Соньер посвятил свою жизнь изучению истории богини, а никому на свете не удалось опорочить ее больше, чем Католической церкви. Ну и этим предсмертным актом Соньер хотел выразить свое... э-э... разочарование.
"Disappointment?" Fache demanded, sounding hostile now. "This message sounds more enraged than disappointed, wouldn't you say?"
— Разочарование? — Голос Фаша звучал почти враждебно. — Слишком уж сильные выражения он для этого подобрал, вам не кажется?
Langdon was reaching the end of his patience. "Captain, you asked for my instincts as to what Sauniere is trying to say here, and that's what I'm giving you."
Терпению Лэнгдона пришел конец. — Послушайте, капитан, вы спрашивали, что подсказывает мне интуиция, просили, чтобы я как-то объяснил, почему Соньер найден в такой позе. Вот я и объясняю, по своему разумению!
"That this is an indictment of the Church?" Fache's jaw tightened as he spoke through clenched teeth. "Mr. Langdon, I have seen a lot of death in my work, and let me tell you something. When a man is murdered by another man, I do not believe his final thoughts are to write an obscure spiritual statement that no one will understand. I believe he is thinking of one thing only." Fache's whispery voice sliced the air. "La vengeance. I believe Sauniere wrote this note to tell us who killed him." Langdon stared. "But that makes no sense whatsoever."
"No?"
— Стало быть, вы считаете это обвинением Церкви? — У Фаша заходили желваки, он говорил, с трудом сдерживая ярость. — Я видел немало смертей, такая уж у меня работа, мистер Лэнгдон. И позвольте сказать вот что. Когда один человек убивает другого, я не верю, чтобы у жертвы в этот момент возникала странная мысль оставить некое туманное духовное послание, значение которого разгадать никто не может. Лично я считаю, он думал только об одном. La vengeanceПрим.. И думаю, что Соньер написал это, пытаясь подсказать нам, кто его убийца.
Лэнгдон удивленно смотрел на него:
— Но слова не имеют никакого смысла!
— Нет? Разве?
Лэнгдон удивленно смотрел на него:
— Но слова не имеют никакого смысла!
— Нет? Разве?
"No," he fired back, tired and frustrated. "You told me Sauniere was attacked in his office by someone he had apparently invited in."
"Yes."
"So it seems reasonable to conclude that the curator knew his attacker."
Fache nodded. "Go on."
— Нет, — буркнул он в ответ, усталый и разочарованный. — Вы сами говорили мне, что на Соньера напали в кабинете. Напал человек, которого он, видимо, сам и впустил.
— Да.
— Отсюда напрашивается вывод, что куратор знал убийцу. Фаш кивнул:
— Продолжайте.
— Да.
— Отсюда напрашивается вывод, что куратор знал убийцу. Фаш кивнул:
— Продолжайте.
"So if Sauniere knew the person who killed him, what kind of indictment is this?" He pointed at the floor. "Numeric codes? Lame saints? Draconian devils? Pentacles on his stomach? It's all too cryptic."
— Если Соньер действительно знал человека, который его убил, то что здесь указывает на убийцу? — Лэнгдон указал на знаки на полу. — Цифровой код? Какие-то идолы родича? Мины зла? Звезда на животе? Слишком уж замысловато.
Fache frowned as if the idea had never occurred to him. "You have a point."
Фаш нахмурился с таким видом, точно эта идея ни разу не приходила ему в голову.
— Да, верно.
— Да, верно.
"Considering the circumstances," Langdon said, "I would assume that if Sauniere wanted to tell you who killed him, he would have written down somebody's name."
— С учетом всех обстоятельств, — продолжил Лэнгдон, — я бы предположил, что если Соньер намеревался сказать нам, кто убийца, он бы просто написал имя этого человека, вот и все.
As Langdon spoke those words, a smug smile crossed Fache's lips for the first time all night. "Precisement," Fache said. "Precisement."
Впервые за все время на губах Фаша возникло подобие улыбки.
— Precisement, — сказал он. — Precisement.
— Precisement, — сказал он. — Precisement.
****
****
I am witnessing the work of a master, mused Lieutenant Collet as he tweaked his audio gear and listened to Fache's voice coming through the headphones. The agent superieur knew it was moments like these that had lifted the captain to the pinnacle of French law enforcement.
Fache will do what no one else dares.
Я стал свидетелем работы истинного мастера, размышлял лейтенант Колле, прислушиваясь к голосу Фаша, звучавшему в наушниках. Агент понимал: именно моменты, подобные этому, позволили капитану занять столь высокий пост в иерархии французских силовых служб.
Фаш способен на то, что никто другой не осмелится сделать.
Фаш способен на то, что никто другой не осмелится сделать.
The delicate art of cajoler was a lost skill in modern law enforcement, one that required exceptional poise under pressure. Few men possessed the necessary sangfroid for this kind of operation, but Fache seemed born for it. His restraint and patience bordered on the robotic.
Тонкая лесть — почти утраченное ныне искусство, особенно современными силовиками, оно требует исключительного самообладания, тем более когда человек находится в сложных обстоятельствах. Лишь немногие способны столь тонко провести операцию, а Фаш, он, похоже, просто для этого родился. Его хладнокровию и терпению мог бы позавидовать робот.
Fache's sole emotion this evening seemed to be one of intense resolve, as if this arrest were somehow personal to him. Fache's briefing of his agents an hour ago had been unusually succinct and assured. I know who murdered Jacques Sauniere, Fache had said. You know what to do. No mistakes tonight.
And so far, no mistakes had been made.
Но сегодня он немного разволновался, словно принимал задание слишком уж близко к сердцу. Правда, инструкции, которые он давал своим людям всего лишь час назад, звучали, по обыкновению, лаконично и жестко.
Я знаю, кто убил Жака Соньера, сказал Фаш. Вызнаете, что делать. И чтоб никаких ошибок.
Пока они не совершили ни одной ошибки.
Я знаю, кто убил Жака Соньера, сказал Фаш. Вызнаете, что делать. И чтоб никаких ошибок.
Пока они не совершили ни одной ошибки.
Collet was not yet privy to the evidence that had cemented Fache's certainty of their suspect's guilt, but he knew better than to question the instincts of the Bull. Fache's intuition seemed almost supernatural at times. God whispers in his ear, one agent had insisted after a particularly impressive display of Fache's sixth sense. Collet had to admit, if there was a God, Bezu Fache would be on His A-list. The captain attended mass and confession with zealous regularity—far more than the requisite holiday attendance fulfilled by other officials in the name of good public relations. When the Pope visited Paris a few years back, Fache had used all his muscle to obtain the honor of an audience. A photo of Fache with the Pope now hung in his office. The Papal Bull, the agents secretly called it.
Сам Колле еще не знал доказательств, на которых основывалась убежденность Фаша в вине подозреваемого. Зато он знал, что интуиция Быка никогда не подводит. Вообще интуиция Фаша временами казалась просто сверхъестественной. Сам Господь шепчет ему на ушко — так сказал один из агентов, когда Фашу в очередной раз блестяще удалось продемонстрировать наличие шестого чувства. И Колле был вынужден признать, что если Бог существует, то Фаш по прозвищу Бык наверняка ходит у него в любимчиках. Капитан усердно посещал мессы и исповеди, куда как чаще, чем принято у других чиновников его ранга, которые делали это для поддержания имиджа. Когда несколько лет назад в Париж приезжал папа римский, Фаш употребил все свои связи, всю настойчивость, чтобы добиться у него аудиенции. И снимок Фаша рядом с папой теперь висит у него в кабинете. Папский Бык — так прозвали его с тех пор агенты.
Collet found it ironic that one of Fache's rare popular public stances in recent years had been his outspoken reaction to the Catholic pedophilia scandal. These priests should be hanged twice! Fache had declared. Once for their crimes against children. And once for shaming the good name of the Catholic Church. Collet had the odd sense it was the latter that angered Fache more.
Колле считал несколько странным и даже смешным тот факт, что Фаш, обычно избегавший публичных заявлений и выступлений, так остро отреагировал на скандал, связанный с педофилией в Католической церкви. Этих священников следовало бы дважды вздернуть на виселице, заявил он тогда. Один раз за преступления против детей. А второй — за то, что опозорили доброе имя Католической церкви. Причем у Колле тогда возникло ощущение, что второе возмущало Фаша гораздо больше.
Turning now to his laptop computer, Collet attended to the other half of his responsibilities here tonight—the GPS tracking system. The image onscreen revealed a detailed floor plan of the Denon Wing, a structural schematic uploaded from the Louvre Security Office. Letting his eyes trace the maze of galleries and hallways, Collet found what he was looking for.
Вернувшись к компьютеру, Колле занялся своими непосредственными обязанностями на сегодня — системой слежения. На экране возник детальный поэтажный план крыла, где произошло преступление, схему эту он получил из отдела безопасности Лувра. Двигая мышкой, Колле внимательно просматривал путаный лабиринт галерей и коридоров. И наконец нашел то, что искал.
Deep in the heart of the Grand Gallery blinked a tiny red dot.
La marque.
В глубине, в самом сердце Большой галереи, мигала крошечная красная точка.
La marqueПрим..
La marqueПрим..
Fache was keeping his prey on a very tight leash tonight. Wisely so. Robert Langdon had proven himself one cool customer.
Да, сегодня Фаш держит свою жертву на очень коротком поводке. Что ж, умно. Остается только удивляться хладнокровию этого Роберта Лэнгдона.